Прошло три года. Законодательство не сдвинулось ни на шаг. Морги переполнены, преподаватели демотивированы, а будущие врачи вынуждены оттачивать мастерство на силиконовых муляжах, чтобы сделать свой первый надрез на живом пациенте.
Об этом и многом другом — в совместном эксклюзивном материале портала НДН ИНФО и автора и ведущего программы-интервью «Персона» Руслана Махова. Наш собеседник — Олег Колесов, один из руководителей обучающего центра «Москадавер», рассказал, кто и как налаживает импорт «медицинских запчастей» из США, почему государство самоустранилось и что грозит всем нам, если последний канал поставок перекроют.
«Не на чем ставить руку»
Свой рассказ Олег начинает с главного: кадаверный материал — это не «черная трансплантология», а шанс для врача перестать бояться реального тела. В идеальной картине мира человек еще при жизни завещает себя науке. После смерти его останки служат учебным пособием, чтобы хирурги не учились прямо на пациентах.
«Ситуация сложилась так, что будущим врачам, просто не на чем ставить руку, получать мануальные знания. А из-за того, что врач имеет дело с человеком, ему нужно с этим соприкасаться. Чтобы не учить себя и коллег на живых людях по ОМС — а никто бы не хотел стать частью такого обучения — существует кадаверный материал. Только для учёбы, не для пересадки», — объясняет Колесов.
Но, если студент не видит труп, он видит только картинки и пластик. И тут, по словам эксперта, начинается самое страшное.
Преподавателям проще включить 3D-атлас
Олег Колесов рассказывает, что примерно с начала нулевых вузы перестали получать невостребованные тела из судмедэкспертизы. Раньше схема работала так: тело попадало к патологоанатомам, устанавливалась причина смерти, а затем труп направляли в учебное заведение. Сейчас механизм сломан.
«Никто из преподавателей не заинтересован в получении тела. У них нет мотивации. У тебя есть силикон, книжки, 3D-человек — и зачем заморачиваться? Чтобы пройти через тернии получения тела, надо быть глубоко мотивированным человеком. А таких единицы», — говорит Колесов.
Из пятидесяти медицинских вузов страны собственные морги — трупохранилища с ваннами формалина — есть только у десяти. Работа с высокотоксичным веществом требует компенсаций, но надбавок за вредность никто не получает. Утрачены и навыки диссекции — препарирования тканей. Те, кто писал учебники по анатомии, ушли, а новое поколение специалистов, понимающих работу с биологическим материалом, почти не осталось.
«В России можно получить только тело целиком»
Раз государство не дает материала, его приходится покупать. И тут география бизнеса выглядит неожиданно: трупы не везут из Азии или Африки. Единственная страна, которая легально экспортирует кадаверный материал, — США. Именно там развита система прижизненной донации. Человек завещает себя науке не ради денег, а из моральных убеждений. Единственная прагматичная выгода — бесплатная кремация.
«Он заполняет документы: болезни, операции, образ жизни. После смерти берутся скрининг-тесты на ВИЧ и гепатит. Лаборатория всё заверяет, и брокеры десектируют тело. При запросе от обучающих центров они направляют нужные части за границу. Материал заморожен и упакован, никакой биологической опасности. А главное — мы получаем именно ту часть, которую хотели. Потому что в России из судмедбюро можно забрать только труп целиком, а не фрагмент», — подчеркивает Олег.
Цена «живой» анатомии
Еще три года назад целое тело продавалось примерно за 1,1 миллион рублей. Сегодня себестоимость взлетела. Во-первых, прямые контракты с Америкой прекратились: санкции заставили создавать обходные пути через закупочные хабы в других странах. Во-вторых, логистика.
«Раньше любой биогруз можно было транспортировать условно за 1000 долларов, сейчас — десятками тысяч», — констатирует Колесов.
К стоимости замороженных «деталей» добавляется содержание целой инфраструктуры на месте: административный персонал, отделение консервации и обучающие классы. Оборудование одного рабочего места для нейрохирургического курса стоит порядка 15 миллионов рублей — и это только инструментарий. Специальные секционные столы не выпускаются серийно, пришлось конструировать самим.
Что касается расхожего мифа, будто голова дороже ноги, — Колесов развеивает и его: «Все наоборот. Голова менее выгодна».
Кстати, нередко в соцсетях, оценивая работу команды Олега, люди не церемонятся, называя их «расчленителями», «торговцами трупами», обвиняя в незаконной деятельности. Колесова это не удивляет.
«Прежде всего людей надо поставить перед выбором: к кому пойти на операцию при жизненной необходимости? К тому, кто оперирует по видео, манекену, или к тому, кто уже наделал ошибок там, где ситуация прощает ошибки, и придет со знанием и пониманием? У заведующего отделением консультация стоит дороже — он видел не один десяток кейсов и знает, как не повторить своих ошибок».
«Нога тебе не принадлежит»
Отдельную ярость в сети вызывает тема трансплантации. Колесов напоминает: продажа органов в России уголовно наказуема, и их работа не про это. Но саму юридическую коллизию называет абсурдной:
«Кровь сдаешь — платят, яйцеклетку — платят, костный мозг — оплачивается. А в органах почему-то ограничение. Когда ампутация происходит — можешь руку или ногу себе забрать? Нет. А почему? Твоя же была. В Англии человек ампутированную ногу домой забрал — имеет право. У нас нельзя. Говорят: нога тебе не принадлежит. Женщина рожает — плацента ее или нет? Это такие нюансы, которые нужно четко распределить, а у нас просто сказали: «Нет, только нам отдайте».
От индийского тренинга до ста голов в отеле
Если сравнивать мировые модели, то в США все прозрачно: кадавер-курсы могут проводить прямо в конференц-залах отелей. «Я видел 100 накрытых столов с инструментами, где лежат 100 голов для ринопластики. Для нас это своеобразно, а там — часть профессии», — вспоминает Олег.
В Индии ситуация иная, но не менее отрезвляющая: пациента могут бесплатно прооперировать, но с одним условием — он становится «тренажером» для врачей. При полутора миллиардах населения это вынужденная мера.
Психология врача и «живой» материал
Удивительно, но 99% медиков, приходящих на обучение в центр, не испытывают отторжения. Из тысячи обученных лишь два-три врача признавались, что им стало не по себе — и то не от вида, а от внутренних ощущений в голове. Материал консервированный, прокрашенный для визуализации сосудов, он уже мало напоминает тело близкого.
«Когда лежит часть тела, накрытая простыней, и есть только операционное поле, врачи относятся абсолютно нормально. А вот тело знакомого человека для нас окрашено чувствами, воспоминаниями и утратой. Это две большие разницы», — говорит Колесов.
План Б на случай блокады
На вопрос, что случится, если завтра США перекроют экспорт, у Олега ответа нет — но есть надежда на отечественных депутатов. Он с уважением упоминает Бадму Башанкаева, который вместе с ассоциациями патологоанатомов пытается сдвинуть закон с мертвой точки. В декабре прошлого года на форуме медицинского образования обсуждался выход в Думу. Но увы, после резонансного дела в Петербурге, где незаконно использовали российский биоматериал, все «притихли».
Колесов уверен: если дать четкий регламент и защиту от уголовного преследования, специалисты сами все наладят.
«Сейчас следователь, выдавший бумагу на передачу тела вузу, получит по шапке, если родственник возмутится, даже при всех документах. Ему оно надо? Ни холодно, ни жарко. А если сделать чисто, красиво и недвусмысленно — все заработает».Руслан Махов
+18
